Viktor Olegovich Apukhtin, born in Tashkent in 1952, is a graphic artist, painter, and illustrator of both children’s and classic world literature. A long-standing member of the Union of Artists of the USSR and the Academy of Arts of Uzbekistan, he was recognized early in his career with a prestigious gold medal from the USSR Academy of Arts. In 2023, he was appointed honorary foreign member of the Russian Academy of Arts. For many years, he worked closely with Uzbekistan’s Gafur Gulyam publishing house, contributing illustrations to over 20 books, several of which received significant national recognition for their artistic merit. In Uzbekistan, Apukhtin holds regular exhibitions, creative workshops, while continuing to create new works in the field of book illustration.

The moment you enter Viktor Apukhtin’s studio, you’re enveloped by an almost metaphysical atmosphere—as though crossing the threshold into a place of quiet reverence. It feels more like a sanctuary than a workspace: a haven filled with books, philosophical texts, artist monographs, and artworks—a space where intellect and materiality meet. One could easily imagine Goethe’s Faust pausing here in contemplation.

Viktor Apukhtin is not an artist in the usual sense. He doesn’t simply paint—he probes. With an incisive mind and keen sensitivity, his work distills the intellectual essence of entire centuries: the major eras of art, the most brilliant thinkers, the most challenging ideas. His body of work serves as a nexus of intellectual and creative energy. Now in his seventies, Apukhtin appears to be at the height of his expressive powers—yet he remains inquisitive and forward-looking. Boundaries seem not to apply to him. No artistic challenge feels too daunting, no idea too abstract. Currently, he is engaged in a project to translate one of Hegel’s philosophical treatises into a visual language. And though Apukhtin’s work has already soared to great intellectual and artistic heights, one senses that his journey is far from over. His art continues to evolve.

We next find ourselves at the Goethe-Institut in Tashkent, where Apukhtin is presenting his illustrations of Goethe’s Faust. The gallery walls are lined with compelling images, accompanied by key quotations: “Action is everything, glory a hollow sound,” or “What holds the world together at its core”—words that thread through and energize Apukhtin’s compositions.

Goethe’s Faust unfolds like an ocean of ideas and contradictions, with wave upon wave of meaning. The deeper one delves into the characters’ inner tensions, the stronger the gravitational pull becomes. Apukhtin captures this complexity in his illustrations. Two distinct bodies of work emerge: the first—raw, intense lithographs from the early 2000s—recall the emotional gravity of Rembrandt and Goya. They depict shadowy realms, full of theatrical tension and metaphysical drama. Walpurgis Night scenes, infernal chasms, and glimpses of heavenly longing all ripple through these works.

His newer pieces are lighter in tone and structure, reminiscent of a stage design: a central platform, a monochromatic backdrop, and a cast of protagonists. Faust’s “Prologue in Heaven” serves as a visual opening act. The linework is more refined, deliberate—even ironic in places. Faust and Mephisto face each other—both sharp-chinned, like mirror images of a single being. Mephisto is no longer merely the adversary—he lives within Faust himself.

One of the central motifs: Faust clings to his texts, while Mephisto tempts him toward life, toward sensory experience. “To live rather than to read” might well be his credo. Apukhtin doesn’t just portray the drama between characters—he investigates the Faustian impulse within us all.

Faust appears as an Icarus figure, determined to transcend human limits with wings of his own design. He strives to rise above the narrow-mindedness of the bourgeois world—to fly, even—but his feet still touch the earth.

The bourgeoisie, by contrast—“Ljudi w bochkach,” people confined to barrels—remain caught in routine, numbing themselves against the need to aspire. They lack the courage to reach for the stars, preferring instead to ridicule those who try. Some manage to climb the ladder of success, others fall back into the depths. Apukhtin renders these layers of society through the recurring motif of ladders.

This social critique weaves through his art, as do his symbolic figures: bird-like hybrids, one-eyed angels, seraphic beings—visual metaphors for the divine, the watchful, the unknowable.

What distinguishes Viktor Apukhtin is not merely his talent, but his rare capacity to convey a work’s philosophical essence—as though channeling the author’s original intent. His images offer viewers a key to Goethe’s Faust, revealing, with subtle precision, what emerges only through repeated readings—or what lingers unspoken between the lines.

Do Apukhtin’s illustrations answer the Faustian question of what holds the world together at its core? Or is it precisely this question that remains with us for life—one to which each must find their own answer?

In the end, one impression lingers: engaging with Viktor Apukhtin’s art is like entering into a dialogue about the most fundamental questions of existence—where visual art and literature converge in a profound symbiosis. And it is this very synthesis, so masterfully realized, that marks him as a truly exceptional artist.

Sobald man das Atelier des Künstlers Viktor Apukhtin betritt, wird man von etwas Geistigem umfangen – als betrete man einen sakralen Ort. Es ist eine geschützte Höhle, ein Refugium voller Bücher, philosophischer Abhandlungen, Künstlerbücher, Kunstwerke – ein Ort, an dem sich Geist und Materie berühren. Auch Goethes Faust würde hier seinen Platz finden.

Viktor Apukhtin ist kein Künstler im herkömmlichen Sinne. Er malt nicht einfach – er durchdringt. Mit wachem Verstand und feiner Sensibilität verschmilzt in seinem Werk die geistige Essenz ganzer Jahrhunderte: die großen Epochen der Kunst, die brillantesten Denker, die schärfsten Ideen. Sein Schaffen wirkt wie ein Brennpunkt geistiger Kraft. Mit seinen 70 Jahren scheint Apukhtin auf dem Zenit seines künstlerischen Ausdrucks angekommen zu sein – doch gleichzeitig offen für Neues. Grenzen kennt er kaum. Kein künstlerisches Hindernis scheint zu groß, keine Idee zu fern. Aktuell plant er, eine von Hegels philosophische Abhandlung in eine bildnerische Sprache zu übersetzen. Obwohl Apukhtin mit seinen Arbeiten bereits in geistige und künstlerische Höhen aufgestiegen ist, spürt man doch, dass noch mehr möglich ist. Dass sich seine Kunst weiter entfaltet.

Ein Szenenwechsel führt uns ins Goethe-Institut Taschkent, wo Apukhtin seine Illustrationen zu Goethes Faustzeigt. Die Wände sind behangen mit kraftvollen Bildern und eingerahmt von zentralen Zitaten: „Die Tat ist alles, der Ruhm ein leerer Schall“, oder „Was die Welt im Innersten zusammenhält“ – Worte, die Apukhtins Werke durchziehen und beleben.

Goethes Werk entfaltet sich beim Lesen wie ein unendliches Meer aus Wellen und Schichten. Je tiefer man in die inneren Widersprüche der Figuren eintaucht, desto stärker wird der Sog. Diese Vielschichtigkeit spiegelt sich auch in Apukhtins Illustrationen. Zwei Werkzyklen lassen sich unterscheiden: Die ersten Arbeiten – aufwühlende, bewegte Lithografien, entstanden in den frühen 2000er Jahren – erinnern an Rembrandt und Goya, zeigen Schattenwelten und haben etwas Theatralisches, weil dramatischen an sich. Walpurgisnacht-Szenen, höllische Abgründe, aber auch himmlische Sehnsüchte durchziehen diese Bilder. 

Die neueren Werke sind heller und tatsächlich wie eine Theaterkulisse aufgebaut, bestehend aus einer Bühne, einem monochromen Hintergrund und den Protagonisten – der „Prolog im Himmel“ aus Faust wird zum visuellen Auftakt. Die Strichführung ist leichter, pointierter, stellenweise ironisch. Faust und Mephisto treten einander gegenüber – beide mit spitzem Kinn, als wären sie zwei Seiten derselben Figur. Mephisto ist nicht nur Gegenspieler – er steckt in Faust selbst.

Ein zentrales Motiv: Faust hält sich an seinen Schriften fest – Mephisto hingegen lockt ihn zum Leben, zu Sinneserfahrung. „Erleben statt Erlesen“ scheint sein Credo. Apukhtin zeigt nicht nur das Drama zwischen den Figuren – er spürt dem faustischen Prinzip in uns allen nach.

Faust erscheint wie ein Ikarus, der mit eigens angefertigten Flügeln die Grenzen des Menschlichen zu überwinden sucht. Über den Kleinbürgern versucht er sich zu erhöhen, in die Lüfte zu steigen. Mit den Füßen ist er jedoch noch am Boden. 

Die Kleinbürger hingegen – „Ljudi w bochkach“, Menschen die in Fässern sitzen – verharren im Trott, betäuben sich, ohne zu streben. Sie trauen sich nicht nach den Sternen zu greifen, sondern verspotten jene, die es versuchen. Einige von ihnen, schaffen es auf der sozialen Leiter nach oben zu klettern, andere fallen wieder in Untiefen. Die gesellschaftlichen Schichten werden von Apukthin in Form von Leitern visualisiert. 

Diese Gesellschaftssatire durchzieht seine Werke ebenso wie symbolische Figuren: vogelartige Wesen, einäugige Engel, seraphische Wesen – Bildsymbole für das Göttliche, das Wachende, das Geheimnisvolle.

Was Viktor Apukhtin auszeichnet, ist nicht nur sein Talent, sondern seine Fähigkeit, durch die Kunst die Kernidee eines Werkes zu vermitteln – so, wie es der Autor selbst gedacht haben könnte. Seine Bilder eröffnen dem Betrachter einen Schlüssel zu Goethes Faust, machen auf subtile Weise sichtbar, was sich in einer wiederkehrenden Lektüre von Faust in vieen Schichten offenbart oder auch zwischen den Zeilen mitschwingt.

Beantwortet Viktor Apukthin mit seinen Illustrationen die faustische Frage, was die Welt im Innersten zusammenhält? Oder ist es genau diese Frage, die uns ein Leben lang begleitet, auf die jeder seine eigene Antwort finden muss?

Am Ende bleibt ein Eindruck: Die Beschäftigung mit Viktor Apukhtins Werk ist wie ein Gespräch über die tiefsten Fragen des Daseins – bildende Kunst und Literatur gehen eine eindrucksvolle Symbiose ein. Und dass er diese Verbindung so meisterhaft geschaffen hat, das allein zeichnet ihn als einen großen Künstler aus.

Как только Вы входите в мастерскую художника Виктора Апухтина, Вас охватывает чувство религиозного трепета, как будто Вы оказались в священном месте. Это тайная пещера, убежище, полное книг, философских трактатов, произведений искусства – уголок, где соприкасаются дух и материя. Гётевскому Фаусту это место тоже пришлось бы по душе.

Виктор Апухтин суть творец. Он не просто рисует, он проникает в материю. Обладая острым умом и тонким восприятием мира, он соединяет в своем творчестве духовную сущность разных времён: великие эпохи искусства, самые блестящие мыслители, самые яркие идеи. Его творчество является центром духовной силы. В свои 73 года Виктор Апухтин, пожалуй, достиг зенита своего художественного самовыражения, но в то же время открыт для нового. Он не знает границ: нет ни одной художественной преграды, которая кажется ему непреодолимой, нет ни одного замысла, который кажется ему недостижимым. В настоящее время он планирует перевести один из философских трактатов Гегеля на язык изобразительного искусства. Несмотря на то, что Апухтин достиг своими трудами духовных и художественных высот, очевидно, что для него возможно нечто большее. Его искусство будет продолжать раскрываться.

Смена обстановки приводит нас в ташкентский Гёте-Институт, где иллюстрации Апухтина представлены на его персональной выставке. Стены украшены экспрессивными картинами и обрамлены цитатами из знаменитого произведения Иоганна Вольфганга фон Гёте. Вот лишь некоторые из них: «Искусство вечно, жизнь коротка», «Кто ищет — вынужден блуждать», «Нет худа без добра, и нет добра без худа!». Сочетание цитат и иллюстраций усиливает эффект выставки, оживляет Фауста и позволяет посетителям глубоко погрузиться в темы этого великого немецкого произведения, которое можно перечитывать снова и снова, на самых разных этапах жизни, по-новому осмысляя его идеи.

Во время чтения «Фауст» раскрывается как бесконечное море наслоенных суждений. И чем глубже Вы погружаетесь в текст, тем сильнее вас затягивает в водоворот внутренних противоречий персонажей. Эта многослойность отражена и в иллюстрациях Апухтина. Можно выделить два цикла его работ: первые работы – волнующие, подвижные литографии 1985 года, они напоминают о мире теней барокко, о Рембрандте и Гойе. В них есть что-то театральное, несущее в себе драматизм. Эти картины пронизывает как безысходность пропастей ада, так и божественный свет.

Новые работы, созданные в 2025 году, более яркие и фактически построены как театральная сцена, состоящая из кулис, монохромного фона и главных героев. «Пролог на небесах» из «Фауста» служит наглядным образцом. Штриховка здесь более легкая, заостренная, местами ироничная. Фауст и Мефистофель стоят друг напротив друга:  оба с заостренными подбородками, как если бы они были двумя сторонами одной фигуры. Мефистофель не просто противник, он находится внутри самогó главного героя.

Центральный мотив изображения: Фауст, цепляющийся за свои книги – за свои знания, и Мефистофель, напротив, манящий его к соблазнам жизни, к чувственным переживаниям. „Пережить, а не читать“ является, как нам кажется, его кредо. Апухтин не просто показывает драму между персонажами, но он прослеживает фаустовский принцип во всех нас.

Фауст выглядит как Икар, стремящийся преодолеть границы человеческого на крыльях абсолютного знания. Он пытается подняться в воздух, возвыситься над мещанами, но связь с землёй, с низменным ещё непреодолима. 

Мещане же – „люди в бочках”– вязнут в своей рутине, заглушают свои истинные чувства, ни к чему не стремясь. Они не смеют мечтать о звездах, но насмехаются над теми, кто пытается это делать. Некоторым из них удается подняться по социальной лестнице, другие же снова падают в мелководье. Не случайно социальные слои и отношения визуализируются Виктором Апухтиным в виде лестниц. 

Графические работы художника пронизывают символические фигуры: птицеподобные существа, одноглазые ангелы, серафические создание – образы божественного, оберегающего, таинственного.

Виктора Апухтина отличает не только его художественный талант, но и его способность передать через искусство основную идею литературного произведения так, как, возможно, думал сам автор текста. Картины художника открывают зрителю ключ к «Фаусту» Гёте, делают ясным и осязаемым то, что витает между строк при чтении шедевра немецкого мыслителя.

Отвечает ли Виктор Апухтин своими иллюстрациями на фаустовский вопрос о познании самой сути мира («Чтоб я постиг все действия, все тайны, Всю мира внутреннюю связь»)? Или это тот самый вопрос, который сопровождает нас на протяжении всей жизни, на который каждый должен найти свой собственный ответ?

Подводя итог, можно сказать, что знакомство с творчеством Виктора Апухтина – это как размышление над глубочайшими вопросами бытия, для созерцания которого изобразительное искусство и литература образуют впечатляющий симбиоз. И то, что Виктор Апухтин так мастерски установил эту связь, характеризует его как значимого художника современности.